«Я пишу в состоянии сильного душевного напряжения, поскольку сегодня ночью намереваюсь уйти в небытие. Я нищ, а снадобье, единственно благодаря которому течение моей жизни остается более или менее переносимым, уже на исходе, и я больше не могу терпеть эту пытку. Поэтому мне ничего не остается, кроме как выброситься вниз на грязную улицу из чердачного окна». *
Ему пришлось закурить. Кончики пальцев предательски подрагивали, перо то и дело оставляло жирную каплю. Чернила лоснились. Еще столько недосказанного в этих строках. Еще столько мыслей, спутанных чудодейственной дрянью, любезно предложенной знакомым врачом. Ох, только бы успел записать все, что съедает изнутри.
«Не думайте, что я слабовольный человек или дегенерат, коль скоро нахожусь в рабской зависимости от морфия. Когда вы прочтете эти написанные торопливой рукой страницы, вы сможете представить себе, хотя вам не понять этого до конца, как я дошел до состояния, в котором смерть или забытье считаю лучшим для себя исходом».
Закатывает рукав, ремнем стягивает руку повыше локтя, делает несколько резких движений ладонью. Пусть вены вздуются буграми, когда они схожи с сине-белесыми червями, игла входит мягче.
«Изменения произошли во время сна. Я не могу припомнить в деталях, как все случилось, поскольку сон мой, будучи беспокойным и насыщенным различными видениями, оказался, тем не менее, довольно продолжительным. Проснувшись же, я обнаружил, что меня наполовину засосало в слизистую гладь отвратительной черной трясины, которая однообразными волнистостями простиралась вокруг меня настолько далеко, насколько хватало взора. В следующую секунду я оказался среди высоких, монолитов стен. Куда хватало взора, тянулись эти стены. Следуя странному желание идти вперед, я двинулся. Шаги дались мне не просто. С каждым движением мои ноги окутывал густой, синий туман. Я отчетливо ощущал его на коже, как нечто липкое».
Тут мужчина откинул перо. Схватился руками за голову, запуская пятерню в длинные немытые волосы. Воспоминания давались с трудом. Но он просто обязан дописать свою исповедь, ведь он был так близок к исполнению заветной мечты. Каждая мысль - удар кнутом.
«Хотя легче всего представить, что первым моим чувством было изумление от такой неожиданной и чудовищной трансформации пейзажа, на самом деле я скорее испугался, чем изумился, ибо воздух и гниющие стены, так ловко перетекающие, произвели на меня столь жуткое впечатление, что я весь похолодел внутри. Туман издавал мерзкий запах, схожий на вонь от скелетов, гниющих рыб и других, с трудом поддающихся описанию объектов, которые, как я заметил, торчали из отвратительной грязи, образующей этот нескончаемый Лабиринт. О, ты хочешь знать, почему лабиринт? Нутро ощущало, как смыкаются стены за моей спиной, а взор улавливал смещение проходов по обе стороны. Не в силах обернуться, я двигался вслед за туманом. Скорее всего, мне не удастся в простых словах передать картину этого неописуемого по своей мерзости пейзажа, который окружал меня со всех сторон. Я не слышал ни звука, не видел ничего, кроме необозримого пространства стен, а сама абсолютность тишины, однородность ландшафта подавляли меня, вызывая поднимающийся к горлу ужас».
По стеклу заскреблось. Мужчина резко обернулся, за окном мелькнула тень. Доподлинно неизвестно, была ли это игра воспаленного мозга или же нечто скользнуло внутрь комнаты. Схватив перо, рассказчик принялся торопливо заполнять пустые строки.
«Я уже говорил, что монотонное однообразие стен наполняло меня неясным страхом; но мне кажется, что страх этот был ничем по сравнению с тем ужасом, что я испытал, когда достиг первого поворота и глянул на другую его сторону. Моему взору предстал бездонный карьер или, если угодно, каньон, черные глубины которого не трогал пока свет луны, взошедшей еще недостаточно высоко для того, чтобы пролить свои лучи за крутой скалистый гребень. У меня возникло чувство, что я стою на краю мира и заглядываю в бездонный хаос вечной ночи, начинающийся за этим краем. Меня охватил ужас, и перед моими глазами пронеслись реминисценции из Потерянного рая и страшное восхождение Сатаны из проклятого царства тьмы».
В комнате ощущалось чье-то присутствие. Рассказчик облизнул пересохшие губы. Капля пота, стекающая с переносицы на кончик носа, упала вниз. Несколько букв размазалось.
«Лабиринт. Да, это был тот самый Лабиринт дорогой мой. Моя вера больше не подведет, не в этот раз. Стоит ли говорить, что я ощущал ее. Меня жгло изнутри. Все центры напряжены до предела, струной натянуты нервы. Я был близко. Чаша не бывает, безмолвна к молящим. Ее способы связи удивительны, но еще, ни кому она не отказала. Я был избран. Я желал этого. Дальше все пронеслось вихрем. Перед внутренним взором открылась картина: четверо существа, горящих различным огнем. О, небо. Я был в смятении. Чаша желала Их».
Вдоль позвоночника, раскаленными спицами, прошлась боль. Смерть дышит в затылок. Последняя фраза на бумаге:
«Ключи... »
* - здесь и далее Говард Лавкрафт "Дагон"
